Здравствуй, май весёлый!

Отрывок из автобиографической повести «Солнечные дни» детского поэта Людмилы Фадеевой. О своем школьном детстве Людмила Фадеева написала маленькую повесть, чтобы современные школьники знали, как жили и учились их ровесники в трудные послевоенные годы.

— Мне опять снилось, что меня пытали!

— И ты ничего не сказала?

— Нет! — шепчутся девчонки рядом со мной.

Вот счастливые! Всем снятся такие героические сны! Я искренне верю, что снятся. А мне — нет… Когда я ложусь спать, мне почти всегда холодно. Ведь окна у нас дома, как и здесь, в школе, застеклены только наполовину, а другая половина забита фанерками. В фанерках щели, дует… Если мама «в вечер», железная маленькая печка с трубой через всю комнату, натопленная с утра, остывает. Холодно. Я долго лежу и трясусь под тонким одеялом, на которое наброшены пальто и почти вся моя школьная одежда. Пытаюсь согреться. Когда согреюсь, сразу засыпаю, без снов.

В эту вторую послевоенную весну война еще так близко. Недавно мама рассказывала, что на том берегу Тосны опять подорвались два мальчика. Они пытались что-то разобрать… Когда одного из них несли на носилках, он все спрашивал: «Я буду жить? Я буду жить?» «А уж что там, — рассказывала мама, — говорили: ни рук, ни ног…»

Мы, первоклашки, готовимся к празднованию Первомая! Уроки закончились — бегательно-прыгательное настроение. Бревенчатые, с торчащей паклей голые стены класса, наверное, давно такого не видели. А что они видели в войну, пока мы, в плену у врага, маленькие, жалкие, голодные, старались изо всех сил выжить за колючей проволокой концлагерей?

Наша красивая молодая учительница Антонина Васильевна, в кремовой кофточке и темном сарафане, с добрым приветливым лицом (такой она навечно вошла в мою память) стоит у стола, окруженная ребятами, и записывает, кто какое стихотворение будет читать. И не забывает делать замечания:

— Геля? Ты куда это? — спрашивает строго у Ангелинки Сахаровой, которая залезла с ногами на парту, «спасаясь» от бегущего за ней маленького подвижного Володи Аркадьева. — Савельев! Не бегай!

Удивительно, что тихий, тощий, вечно голодный Савельев получил такое замечание. А! Это наш улыбчивый шалун Боря Федоров постарался: схватил савельевскую сшитую из серой тряпки сумку (портфель!) и делает вид, что швыряет ее за дверь.

Бегать у нас на переменах нельзя, надо просто ходить. Или водить хоровод. Этим с удовольствием занимаются обычно девочки. Мальчишки тоже иногда участвуют. Но сейчас водить хоровод некогда: скоро придет вторая смена. Хоровод на перемене

…Чаще всего мы водили хоровод «под названием» «Когда-то и где-то жил царь молодой». На роль «царя молодого» выбирался мальчик посимпатичнее. Но таких было немного: от голода все были синелицые, блеклые. Долго я считала, что водить на переменах хороводы мы придумали сами. Но как-то вспомнив, что их было подозрительно много, поняла, что кто-то, может, наша директриса Анна Алексеевна, их нам придумала, подарила. Ведь мы, дети войны, столько горького уже пережившие, так нуждались в каком-то отвлечении от недавней реальности. И хороводов было множество! Уже упомянутый «Царь молодой», «А мы просо сеяли», «Как за речкой, как за перевалом», «Летели две птички», «В нашем садочке», «Со вьюном я хожу» и еще какие-то. Не может быть, чтобы это была случайность. Кто бы ни придумал нам эти хороводы, спасибо ему за светлую нотку в серой мгле нашего детства!

Очередь к столу Антонины Васильевны двигается что-то медленно.

— Фадеева, а ты какое стихотворение будешь читать? — ко мне подскакивает Зойка Калинская. — Начни!

Светлые круглые глаза смеются и впиваются в меня. Зойка часто вертится рядом со мной, хотя мы не подружки. Ей нравится подшучивать надо мной, задирать меня. Нравится, что я расстраиваюсь, а иногда и плачу. Вот и сейчас:

— Читай! Ну, начни!

Мне не хочется читать Зойке свое любимое стихотворение, выученное с маминых слов. Отвожу глаза, смотрю в окно. В окне жмурится от солнышка бледно-зеленая весна. Весна, как в моем стихотворении… И эту неяркую картинку я охватываю бережно всей душой и беру в свой заповедный мир памяти.

— Фадеева! — это уже голос учительницы. — Ты какое стихотворение хочешь читать?

— Я не из учебника…

Она кивает. Я разеваю рот, но в этот миг в наш класс вливается — тоже не грустная! — волна ребятишек другого первого класса, со своей — не такой красивой — учительницей. Толстенькая, низенькая учительница колобком подкатывается к столу и кладет перед Антониной Васильевной список своих выступающих.

В классе становится шумно.

— Читай! Читай! — торопит меня Антонина Васильевна. Времени мало: сейчас подойдет вторая смена.

Здравствуй, май веселый!
Ждем тебя давно…

— Хватит, хватит! — говорит учительница. — Все в коридор!

И мне:

— Будешь читать!

В дверь уже заглядывают ребята из второй смены.

А подружки-то у меня были. Настоящие. Оля и Галя. Они жили недалеко от нас, и мы вместе ходили в школу по нашей долгой дороге — три километра. Вместе прыгали через канавы на жухлые кочки, чтобы добраться до школы с сухими ногами, не промочить наши башмачки. Тогда еще не было — а может, только у нас не было? — детских резиновых сапожек. Они нам даже не снились.

Оля была хорошенькая девочка с длинными, но очень тонкими косичками. Однажды она меня пригласила шепотом на необыкновенный пир! Ее мама принесла домой бутылку подсолнечного масла! Мы налили его немножечко на блюдечко, макали в него хлеб и ели, закрывая от наслаждения глаза.

Галя была дочерью погибшего партизана. Всегда серьезная, с короткой стрижкой, с челочкой до бровей. Мы с ней, наскоро сделав письменные уроки, любили рисовать царевен в платьях до полу, колокольчиком, в коронах, с фатой в точечках…

Выходим вместе с Зойкой из школы. Мне обидно, что Антонина Васильевна не дослушала мое стихотворение. (У меня и мысли не было, что она давно знает его!..)

— А дальше как? — спрашивает Зойка.

— Золотые пчелы к нам летят в окно. — начинаю я.

— Ой! Страшно! — вопит Зойка и, растопырив пальцы: — Летят! Ж-ж-ж-ж! — направляет руку мне в лицо.

Я отмахиваюсь от нее и, конечно, не читаю уже про тени на песке:

Голубые тени
На песок легли.
Может быть, сирени
Ночью расцвели…

Особенно мне нравится здесь слово «сирени». Не «сирень», а именно «сирени». Как будто всплывает не то воспоминание, не то какое-то желание и легкая грусть. Я еще не могу определить все это точнее.

Иллюстрация Ш. Ворошилов
Журнал Костёр